Не бином Ньютона

"Сон в летнюю ночь" в Театре имени Станиславского

С Уильямом Шекспиром у режиссера Владимира Мирзоева давно установились отношения почти свойские. Долгие годы репертуарными хитами Театра имени Станиславского считались мирзоевские "Двенадцатая ночь" и "Укрощение строптивой", а год назад премьеру "Короля Лира" в его постановке сыграли вахтанговцы.

'Сон в летнюю ночь' поначалу вообще-то тоже хотели выпустить в Театре имени Вахтангова, но в этот момент Мирзоева назначили художественным руководителем Театра имени Станиславского. Свои планы режиссер, конечно, тут же подкорректировал и поставил очередную шекспировскую комедию не где-нибудь, а на сцене вверенного ему театра.

У всякого ушлого критика, по долгу службы знакомого с прошлыми работами того или другого режиссера, непременно имеются свои догадки по поводу его новых постановок. И хотя театральные экстраполяции – дело рискованное и малопродуктивное, бывают случаи, когда просчитать результат не составляет никакого труда, даже если ты и краем глаза не заглядывал в зрительный зал. Мирзоевский 'Сон в летнюю ночь' для любого мало-мальски трезвого наблюдателя – как раз такой случай. Не бином Ньютона, и все тут.

Ради чистоты эксперимента следовало бы, наверное, написать эту рецензию до премьеры, а потом, сидя на спектакле, сверяться с результатом и вносить незначительные поправки, вызванные естественной статистической погрешностью. Но, поскольку спектакль уже посмотрен, а значит, пари уже ни с кем не заключишь, приходится (ничего не поделаешь!), отринув самоуверенные догадки, писать рецензию post factum.

Зная прежние работы Мирзоева, не приходилось сомневаться, что в новом спектакле режиссер снова будет жонглировать всевозможными мнимостями и обманками, коими столь обильно насыщена шекспировская вселенная. Собственно говоря, Владимира Мирзоева в театре интересует только одно - последовательное размывание границ человеческого 'я' и ведение нас к этой самой границе. Мешать меж собой мужское и женское, живое и мертвое, комическое и трагическое, перепутывать маску с лицом – вот его фирменные приемы. В этом отношении наиболее благодарным актерским материалом для него оказывался протеистический Максим Суханов, который всегда играл у Мирзоева персонажа по имени Не-поймешь-кто. Порой этот Не-поймешь-кто одерживал победы (в том случае, когда его звали Сирано де Бержераком), а иногда терпел поражения (как, например, прошлогодний Лир, меняющий в течение спектакля лица как перчатки). В 'Сне в летнюю ночь' у Мирзоева актера такого масштаба не нашлось, а молодые ребята, которых он привел за собой в театр, пока явно не тянут. Мирзоеву, если воспользоваться известной шекспировской цитатой, нужны актеры, которые 'созданы из вещества того же, что наши сны', а те, кто расхаживает по сцене, сделаны, к сожалению, из мяса и костей.

В 'Сне в летнюю ночь' Шекспир и без Мирзоева поперепутал все, что только возможно: человек на сцене запросто может превратиться в осла, а любовь - поменять свое направление по прихоти баловника Пэка. Но Мирзоеву, как и следовало ожидать, эта чехарда показалась недостаточной, и он попутно размыл границы спектакля и реальности, вписывая в диалоги афинских ремесленников два пуда отсебятины. Актеры поминутно рефлексируют по поводу своей игры ('Я пользуюсь методом физических действий!', 'А у меня открытая драматическая эмоция!') и рождают не предписанные автором рифмы - в ответ на нежное 'обожаю' Основа, проявив ослиный цинизм, может, например, ответить 'беру за хвост и провожаю'. Из 'Лира' в новый мирзоевский спектакль перекочевали духи бури в дождевиках, которые поливают все что ни попадя из лейки, а иногда пользуются пипеткой, закапывая чудесное зелье в глаза прохожим. В программу представления непременно будут включены элементы танца буто, индийские танцы и песнопения эльфов. В какой-то момент в глубине сцены обнаружится рисованный задник с изображением помпезного зрительного зала. Да-да, сонно киваем мы, знаем-знаем: 'Весь мир – театр, а жизнь есть сон'. Беда Владимира Мирзоева в том, что он слишком умен и образован, слишком охотно идет в плен к собственным концепциям, не заботясь о живом театральном чувстве. Порой ему удавалось найти подходящего медиума-актера, который оживил бы эту интеллектуальную мертвечину. А коли не удается, то и спектакль рождается предсказуемым и мертвым.