Правда и неправда Хлестакова

Владимир Мирзоев представил сценическую версию комедии "Ревизор" на сцене Театра имени Станиславского

ЧТОБЫ написать "Ревизора", нужно было быть Гоголем, настойчиво просившим маменьку адресовать свои письма не ему, учительствовавшему тогда в Павловске, а Пушкину, жившему по соседству, в Царском Селе (без спроса, разумеется, за что после вынужден был просить у Пушкина прощения в первом своем письме к нему). Нужно ли отыскать в своей душе хотя бы каплю хлестаковской крови, чтобы взяться ставить "Ревизора"? Без этакой легкости - куда же нам плыть? Без этакой безответственности? Легкость мыслей поднимает Владимира Мирзоева над запретами и запретов не знает. Кто-то уже недоволен: балаган какой-то, а не театр, искусство, мол, не может обходиться без запретов. Этаким можно ответить словами Мейерхольда, который, подумывая о балагане, советовал "учиться у испанцев и итальянцев XVII века строить свой репертуар на законах Балагана, где "забавлять" всегда стоит раньше, чем "поучать" и где движения ценятся дороже слова". Но свести спектакль Мирзоева к одному балагану было бы ошибкой.

Как Хлестаков сводит с ума уездный город, с легкостью и, в общем, того не желая, так некоторую часть зрителей совершенно запутала "Правда Хлестакова", газетка, по формату похожая на "Русский порядок" или "Правду Жириновского" (может, чуть меньше), которую здесь дают вместе с программкой. Рядом с "Правдой..." значится: "Орган Центрального Комитета Такой-то партии РФ". Ниже - интервью Хлестакова "Что нужно делать", программный очерк постановщика "Отсутствие Гоголя", на последней странице внизу - несколько объявлений в черной рамке: умерли Лука Лукич Хлопов, слуга Городничего, Христиан Иванович Гибнер, Растаковский, Свистунов, Пуговицын, Держиморда... Всех их жалко - такие милые, в сущности, были люди; жили, пили, нарожали детей, всю жизнь - в этом богом забытом месте, от которого, сколько ни скачи, ни до какой границы не доскачешь. Ни тебе загадочных сфинксов, ни тебе седых пирамид (еженедельные чартерные рейсы)... Теперь понятно, почему их нет в программке и на сцене они не появляются.

Из газеты кто-то уже успел вычитать глубокие и, скорее, политические причины появления новой версии "Ревизора", а в Максиме Суханове, играющем Хлестакова, Мистера Икс, - разглядеть черты сходства с некоторыми лидерами некоторых наших партий. Но в таком случае спектакль был бы грустнее и скучнее, а он, между тем, довольно смешон. Очень веселый спектакль! Может быть, самый удачный из всего поставленного Мирзоевым в Москве после его возвращения из Америки (жил он, правда, в Канаде, но мне сейчас удобнее говорить о материке).

Красива декорация Павла Каплевича (при участии Дмитрия Алексеева): одну стену "закрывают" связанные меж собой синие то ли казарменные, то ли тюремные одеяла, с другой - изгибом выдается вперед металлическая конструкция с несколькими оконцами: наверное, стена той самой тюрьмы, в которую так не хочется Хлестакову, которая ему мерещится и куда его зовут на экскурсию Городничий и Добчинский. На сцене - только двухъярусная кровать, очень удобная своей многофункциональностью или, если хотите, полисемантичностью. Костюмы Каплевича на сей раз сильно непохожи друг на друга - от восточных мотивов (в одеянии Осипа и Городничего) до строгих черных платьев-сорочек (у Анны Андреевны и Марьи Антоновны). Впервые за долгие годы Каплевич не дал разбушеваться собственной фантазии и с Мирзоевым сотрудничает на равных. (Бушует как раз фантазия режиссера - она оказывается богатой и обильно продуцирует изящные и не очень выдумки, временами буксуя среди уже отыгранных речью присловий и обиходных словечек, не таких смешных по третьему и - еще меньше - по четвертому разу.)

Внутри гоголевского текста Мирзоев чувствует себя легко и свободно, но легко не по-хлестаковски, а как-то по-гоголевски. Можно вообразить, будто режиссер ничего не слышал о прежних попытках поставить комедию - он вообще не слышал и не читал ничего об этой пьесе, о времени, когда она была написана (как одевались? как умывались? как подавали руку дамы? - никому не известно, да и был ли он, прошлый век?). А если и знает, то намеренно выносит за скобки. Миф Гоголя (учитываются даже бытовые странности - скажем, пристрастие к обуви, к сапогам: собирая взятки, Хлестаков заодно разувает чиновников и складывает вырученные средства в их галоши). Но Гоголь этот - с американской походкой - то есть Америка, в которой недолгое время пожил Мирзоев, здесь тоже важна. Американский вкус - fast food, киногерои и телешоу. И американские сны о России - как о чем-то странном, вроде как обитающем с той стороны Земли, а значит, вверх ногами... Потустороннее что-то, с американской точки зрения, ловко сплетено с мистическими страхами Гоголя. В "Хлестакове" Мирзоеву удается удачно представить и смешное у Гоголя, и страшное. И смешную мистику из украинских повестей, и метафизический юмор "Ревизора" - смех, который раздается то ли с неба, то ли из преисподней.

Все это - слова, слова, а в спектакле, построенном как цепь остроумных трюков и сумасбродств, много смешного, и все смешное можно увидеть, оно - очевидно. Дух хлестаковщины растворен в воздухе, пронизывает всех, но не проходит сквозь, а оседает в организме и копится там. Нужны особые условия, чтобы все это прорвалось наружу взрывом какого-то невероятного экстремизма, уголовщины, как это вышло у Хлестакова, каким его играет Максим Суханов. Действительно, Хлестаков выдает себя за другого. Но и Городничий (Владимир Симонов) равен ему в этом, рекомендуя себя заботливым управителем. Потому-то, может, и доверяется Хлестакову, что сам таков. Городничий выглядит не меньшим авантюристом, когда надеется и ревизора провести, и еще орден получить. Выплеск до поры накапливающейся энергии происходит у Хлестакова, но шлак этот - в душе и теле каждого (независимо от того, есть ли у нас ножичек с выкидным лезвием или нет и есть ли у нас за плечами хотя бы одна ходка).

Мистер Икс Максима Суханова вводит в заблуждение и провинциальный город, и вполне столичную публику в зале. Мы ждем Хлестакова, а на сцене сидит дрянной человек, уголовник, в лучшем случае - черт суетливый, мелкий бес, но только не ревизор. Если в нем и проглядывают минутами какие-то милые черты, то это не обаяние Хлестакова, к которому мы давно привыкли и даже полюбили за его самоуничижительное вранье - за минутное вдохновение, за творческий порыв и за страсть, хотя и поддержанную алкоголем: здешний Хлестаков смахивает на Беню Крика, столь же обаятельного, сколь и вероломного и наглого.

После таких именно премьер хочется долго показывать и рассказывать самые смешные сцены. "Да говорите же вы скорее! У меня сердце не на месте!" - кричит Сквозник-Дмухановский, выворачиваясь назад и указывая рукою на собственную пятку. Или Ляпкин-Тяпкин, который, оробев, рекомендуется Хлестакову: "Тяпкин-Тяпкин"... Или - местная ведьма Анна Андреевна (достойная слов восхищения работа Юлии Рутберг), готовая пофлиртовать в отсутствие мужа и дочери (которую все здесь зовут Маша - радость наша) и с Добчинским ("Добчинский", - поправляет он всех). А начало гоголевского второго действия - диалог Анны Андреевны и Марьи Антоновны - проходит с зеркалом в руках, как спиритический сеанс: черты Хлестакова то видны им, то снова исчезают, и свечи только коптят, а разглядеть заезжего красавца не помогают. Что же касается Маши (Жанна Эппле оказывается достойной партнершей Юлии Рутберг), она готова к безумству в любви и к любви деятельной, смелой. Пока родители обсуждают хлестаковское вранье, она взбирается к гостю на второй ярус кровати и принимается выщупывать ножкой: что там скрывают его широкие штаны, - и только боевой клич Городничего "Лабардан-с!" спасает Машу из объятий распаленного Хлестакова, вурдалаком, вампиром, вцепляющимся в нее. Ее томленье - таков Гоголь! - так и не находит выхода.

В каком-то новом обличье появляется на сцене Владимир Коренев в роли Осипа: белый халат и головной убор, мягкий и вкрадчивый, напевный голос наводят на мысль не об Арине Родионовне, а о сказочнике из "Тысячи и одной ночи", рассказывающем свои сказки на ночь.

Цветастым разнообразием, какою-то даже толчеей выдумок спектакль Мирзоева, наверное, было бы правильнее всего сравнить с восточным базаром, где за всем не углядеть и того и гляди обворуют. В спектакле Мирзоева нет немой сцены и почти полностью выброшен пятый акт - некоторые его реплики проборматываются, наслоенные друг на друга, где-то в глубине сцены за вдруг прочертившую диагональ рисованным занавесом. (Можно предположить, что Мирзоев рассуждал подобно Сергею Шевыреву, который еще в 1851 году писал, что "немая сцена, ... которую мы только читаем ... на сцене ... никогда не исполняется, потому, может быть, что исполнить ее или трудно, или даже невозможно".)

Как и в гоголевской комедии, в названии спектакля место ревизора занимает Хлестаков. "Ревизор" без Ревизора, того, о котором так много слов в "Развязке "Ревизора", без обещанной Гоголем ревизии наших душ - нонсенс. "Хлестаков" освобождается от этого придатка без видимых потерь. И с необыкновенной легкостью.

Зеркало в финале (у каждого из персонажей по осколку и одно на всех - большое, круглое, которое выкатывают на сцену) не к тому, что наша рожа крива, оно - в напоминание о портрете, об отраженной эпохе (к давнему спору - отражать или не отражать). Перед самым Страшным Судом кому охота думать и говорить о Ревизоре! Тема Хлестакова - тема опустошительной, агрессивной, отнюдь не безобидной, освобожденной ото всех запретов болтовни, необыкновенной легкости мыслей нам если не близка, то, во всяком случае, понятна, знакома. Дыхание спектакля созвучно дыханию времени - облегченное, а не легкое. Частое и неглубокое.